logo
 
?

игра автомат бесплатно без регистрации лягушки

В пять часов утра, как всегда, пробило подъём — молотком об рельс у штабного барака. Шухов видел только стену свою — от развязки слева, где кладка поднималась ступеньками выше пояса, и направо до угла, где сходилась его стена и кильдигсова. Только если он с трапа свалится, тогда меня позовёшь. В Темгенёве каменных домов не знали, избы из дерева.

Перерывистый звон слабо прошёл сквозь стёкла, намёрзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать. Он лежал на верху вагонки, с головой накрывшись одеялом и бушлатом, а в телогрейку, в один подвёрнутый рукав, сунув обе ступни вместе. Он указал Сеньке, где тому снимать лёд, и сам ретиво рубил его то обухом, то лезвием, так что брызги льда разлетались вокруг и в морду тоже, работу эту он правил лихо, но вовсе не думая. Решил бригадир ящиков растворных близ каменщиков не ставить никаких — ведь раствор от перекладывания только мёрзнуть будет. И школа тоже рубленая, из заказника лес привозили в шесть саженей.

Звон утих, а за окном всё так же, как и среди ночи, когда Шухов вставал к параше, была тьма и тьма, да попадало в окно три жёлтых фонаря: два — на зоне, один — внутри лагеря. Он не видел, но по звукам всё понимал, что делалось в бараке и в их бригадном углу. Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху. Шухов протёр доски пола, чтобы пятен сухих не осталось, тряпку невыжатую бросил за печку, у порога свои валенки натянул, выплеснул воду на дорожку, где ходило начальство, — и наискось, мимо бани, мимо тёмного охолодавшего здания клуба, наддал к столовой. А думка его и глаза его вычуивали из-подо льда саму стену, наружную фасадную стену ТЭЦ в два шлакоблока. Так решил: шнур натянуть не на ряд, не на два, а сразу на три, с запасом. А прямо носилки поставили — и разбирай два каменщика на стену, клади. И узнать Шухову хочется, и некогда: стену выравнивает. Сейчас бы исправили подъёмник — можно б и шлакоблоки им подымать, и раствор. Шухов от Кильдигса близко стоял, показал ему на Дэра. А в лагере понадобилось на каменщика — и Шухов, пожалуйста, каменщик.

И барака что-то не шли отпирать, и не слыхать было, чтобы дневальные брали бочку парашную на палки — выносить. Всегда Шухов по подъёму вставал, а сегодня не встал. Да и где тут угреешься — на окне наледи намётано, и на стенах вдоль стыка с потолком по всему бараку — здоровый барак! Вот, тяжело ступая по коридору, дневальные понесли одну из восьмиведерных параш. Надо было ещё и в санчасть поспеть, ломало опять всего. Мастерка-то бы зря наверх не таскал, — изгаляется над ним и Шухов. Ты на свою стену Клевшина возьми, а я с Кильдигсом буду. Стену в этом месте прежде клал неизвестный ему каменщик, не разумея или халтуря, а теперь Шухов обвыкал со стеной, как со своей. А чтобы Сеньке легче было, ещё прихватить у него кусок наружного ряда, а чуть внутреннего ему покинуть. Тем временем подносчикам, чтобы не мёрзнуть на верхотуре зря, шлакоблоки поверху подбрасывать. Подошли подносчики, рассказали: пришёл монтёр на подъёмнике мотор исправлять, и с ним прораб по электроработам, вольный. Уж повёл Шухов третий ряд (и Кильдигс тоже третий начал), как по трапу прётся ещё один дозорщик, ещё один начальник — строительный десятник Дэр. Кто два дела руками знает, тот ещё и десять подхватит.

Шухов никогда не просыпал подъёма, всегда вставал по нему — до развода было часа полтора времени своего, не казённого, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: шить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему босиком не топтаться вкруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптёркам, где кому надо услужить, подмести или поднести что-нибудь; или идти в столовую собирать миски со столов и сносить их горками в посудомойку — тоже накормят, но там охотников много, отбою нет, а главное — если в миске что осталось, не удержишься, начнёшь миски лизать. Ещё с вечера ему было не по себе, не то знобило, не то ломало. Сквозь сон чудилось — то вроде совсем заболел, то отходил маленько. Считается инвалид, лёгкая работа, а ну-ка поди вынеси, не пролья! Ты легонько протри, чтоб только мокровато было, и вали отсюда. И ещё надо было перед столовой надзирателям не попасться: был приказ начальника лагеря строгий — одиночек отставших ловить и сажать в карцер. Хотели по тем стенкам становиться, как до обеда их разделили, а тут бригадир снизу кричит: — Эй, ребята! Вот тут — провалина, её выровнять за один ряд нельзя, придётся ряда за три, всякий раз подбавляя раствора потолще. Шнур по верхней бровке натягивая, объяснил Сеньке и словами и знаками, где ему класть. Губы закуся, глаза перекосив, в сторону бригадировой стены кивает — мол, дадим огоньку? Как вычерпают их носилки, снизу без перерыву — вторые, а эти катись вниз.

А Шухову крепко запомнились слова его первого бригадира Кузёмина — старый был лагерный волк, сидел к девятьсот сорок третьему году уже двенадцать лет, и своему пополнению, привезенному с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал: — Здесь, ребята, закон — тайга. В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму ходит стучать. Вот в 75-й бригаде хлопнули об пол связку валенок из сушилки. Дежурит — вспомнил — Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий. Перед столовой сегодня — случай такой дивный — толпа не густилась, очереди не было. Внутри стоял пар, как в бане, — на́пуски мороза от дверей и пар от баланды. Там, за столом, ещё ложку не окунумши, парень молодой крестится. Вот тут наружу стена пузом выдалась — это спрямить ряда за два. Там носилки у печки оттаивай от замёрзшего раствору, ну и сами сколько успеете.

А вот — и в нашей (и наша была сегодня очередь валенки сушить). Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть, от работы на денёк освободиться? Первый раз глянешь — прямо страшно, а узнали его — из всех дежурняков покладистей: ни в карцер не сажает, ни к начальнику режима не таскает. В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир: — Василь Фёдорыч! И едва только раздался его особый сдавленный голос, как во всём полутёмном бараке, где лампочка горела не каждая, где на полусотне клопяных вагонок спало двести человек, сразу заворочались и стали поспешно одеваться все, кто ещё не встал. — придавая своему голосу больше жалости, чем испытывал, спросил Шухов. Пошли в комендатуру, — пояснил Татарин лениво, потому что и ему, и Шухову, и всем было понятно, за что кондей. — Ты хоть видал когда, как твоя баба полы мыла, чушка? Бригады сидели за столами или толкались в проходах, ждали, когда места освободятся. Бендеровец, значит, и то новичок: старые бендеровцы, в лагере пожив, от креста отстали. Сидеть в столовой холодно, едят больше в шапках, но не спеша, вылавливая разварки тленной мелкой рыбёшки из-под листьев чёрной капусты и выплёвывая косточки на стол. И разделил он стену невидимой метой — до коих сам будет класть от левой ступенчатой развязки и от коих Сенька направо до Кильдигса. Принесли двое носилок сразу — на кильдигсову стену и на шуховскую.

Бригадир и помбригадир обуваются молча, а вагонка их скрипит. Так что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак. Вставали сразу двое: наверху — сосед Шухова баптист Алёшка, а внизу — Буйновский, капитан второго ранга бывший, кавторанг. В продстоле передёрнули, гады: было девятисоток четыре, а стало три только. Он тихо это сказал, но уж конечно вся та бригада слышала и затаилась: от кого-то вечером кусочек отрежут. С выводом на работу — это ещё полкарцера, и горячее дадут, и задумываться некогда. На безволосом мятом лице Татарина ничего не выражалось. Шухов распрямился, держа в руке тряпку со стекающей водой. Прокликаясь через тесноту, от каждой бригады работяги по два, по три носили на деревянных подносах миски с баландой и кашей и искали для них места на столах. Когда их наберётся гора на столе — перед новой бригадой кто-нибудь смахнёт, и там они дохрястывают на полу. Там, на углу, рассчитал он, Кильдигс не удержится, за Сеньку малость положит, вот ему и легче будет. Сенька лёд докалывал, а Шухов уже схватил метёлку из проволоки стальной, двумя руками схватил и туда-сюда, туда-сюда пошёл ею стену драить, очищая верхний ряд шлакоблоков хоть не дочиста, но до лёгкой сединки снежной, и особенно из швов. Раствор парует на морозе, дымится, а тепла в нём чуть. Шухов и другие каменщики перестали чувствовать мороз. Оказывается, ещё одна машина со шлакоблоками подошла.

Помбригадир сейчас в хлеборезку пойдёт, а бригадир — в штабной барак, к нарядчикам. Какую-нибудь другую бригаду, нерасторопную, заместо себя туда толкануть. Старики дневальные, вынеся обе параши, забранились, кому идти за кипятком. Электросварщик из 20-й бригады рявкнул: — Эй, — и запустил в них валенком. А Шухов лежал и лежал на спрессовавшихся опилках своего матрасика. И тут же чья-то имеющая власть рука сдёрнула с него телогрейку и одеяло. Под ним, равняясь головой с верхней нарой вагонки, стоял худой Татарин. Он обернулся, ища второго кого бы, но все уже, кто в полутьме, кто под лампочкой, на первом этаже вагонок и на втором, проталкивали ноги в чёрные ватные брюки с номерами на левом колене или, уже одетые, запахивались и спешили к выходу — переждать Татарина на дворе. И, продолжая отпрашиваться просто для порядка, Шухов, как был в ватных брюках, не снятых на ночь (повыше левого колена их тоже был пришит затасканный, погрязневший лоскут, и на нём выведен чёрной, уже поблекшей краской номер Щ-854), надел телогрейку (на ней таких номера было два — на груди один и один на спине), выбрал свои валенки из кучи на полу, шапку надел (с таким же лоскутом и номером спереди) и вышел вслед за Татарином. Он улыбнулся простодушно, показывая недостаток зубов, прореженных цынгой в Усть-Ижме в сорок третьем году, когда он доходил. И всё равно не слышит, обалдуй, спина еловая, на́ тебе, толкнул поднос. А прямо на пол кости плевать — считается вроде бы неаккуратно. И — не стал ждать, зная, что Шухов ему не оставит, обе миски отштукатурит дочиста. Ложка та была ему дорога, прошла с ним весь север, он сам отливал её в песке из алюминиевого провода, на ней и наколка стояла: «Усть-Ижма, 1944». С Фетюкова станет, что он, миску стережа, из неё картошку выловил. Не считая сна, лагерник живёт для себя только утром десять минут за завтраком, да за обедом пять, да пять за ужином. А пока те на уголке будут ковыряться, Шухов тут погонит больше полстены, чтоб наша пара не отставала. И лишь подносчики шлакоблоков наверх взлезли, он тут же Алёшку заарканил: — Мне носи! Взлез наверх и бригадир и, пока Шухов ещё с метёлкой чушкался, прибил бригадир рейку на углу. Мастерком его на стену шлёпнув да зазеваешься — он и прихвачен. От быстрой захватчивой работы прошёл по ним сперва первый жарок — тот жарок, от которого под бушлатом, под телогрейкой, под верхней и нижней рубахами мокреет.

Да не просто к нарядчикам, как каждый день ходит, — Шухов вспомнил: сегодня судьба решается — хотят их 104-ю бригаду фугануть со строительства мастерских на новый объект «Соцгородок». Хотя бы уж одна сторона брала — или забило бы в ознобе, или ломота прошла. Пока баптист шептал молитвы, с ветерка вернулся Буйновский и объявил никому, но как бы злорадно: — Ну, держись, краснофлотцы! Если б Шухову дали карцер за что другое, где б он заслужил, — не так бы было обидно. Вся 104-я бригада видела, как уводили Шухова, но никто слова не сказал, ни к чему, да и что скажешь? Два больших прожектора били по зоне наперекрест с дальних угловых вышек. Так много их было натыкано, что они совсем засветляли звёзды. Так доходил, что кровавым поносом начисто его проносило, истощённый желудок ничего принимать не хотел. Посреди барака шли в два ряда не то столбы, не то подпорки, и у одного из таких столбов сидел однобригадник Шухова Фетюков, стерёг ему завтрак. Снаружи бригада вся в одних чёрных бушлатах и в номерах одинаковых, а внутри шибко неравно — ступеньками идёт. Потом Шухов снял шапку с бритой головы — как ни холодно, но не мог он себя допустить есть в шапке — и, взмучивая отстоявшуюся баланду, быстро проверил, что там попало в миску. Одна радость в баланде бывает, что горяча, но Шухову досталась теперь совсем холодная. Баланда не менялась ото дня ко дню, зависело — какой овощ на зиму заготовят. И бить его тогда тесачком молотка, мастерком не собьёшь. Вычерпали сколько было жидкого, а уж по стенкам схватился — выцарапывай сами! Но они ни на миг не останавливались и гнали кладку дальше и дальше.

А Соцгородок тот — поле голое, в увалах снежных, и, прежде чем что там делать, надо ямы копать, столбы ставить и колючую проволоку от себя самих натягивать — чтоб не убежать. Там, верное дело, месяц погреться негде будет — ни конурки. Бригадир бы мог маленько вступиться, да уж его не было. Скрипя валенками по снегу, быстро пробегали зэки по своим делам — кто в уборную, кто в каптёрку, иной — на склад посылок, тот крупу сдавать на индивидуальную кухню. А теперь только шепелявенье от того времени и осталось. Буйновского не посадишь с миской сидеть, а и Шухов не всякую работу возьмёт, есть пониже. В летошнем году заготовили одну солёную морковку — так и прошла баланда на чистой моркошке с сентября до июня. Самое сытное время лагернику — июнь: всякий овощ кончается, и заменяют крупой. Из рыбки мелкой попадались всё больше кости, мясо с костей сварилось, развалилось, только на голове и на хвосте держалось. А и шлакоблок положишь чуть не так — и уж примёрз, перекособоченный. Какой с отбитым углом, с помятым ребром или с приливом — сразу Шухов это видит, и видит, какой стороной этот шлакоблок лечь хочет, и видит то место на стене, которое этого шлакоблока ждёт. И часом спустя пробил их второй жарок — тот, от которого пот высыхает. Улыбается Алёшка уступчиво: — Если нужно быстрей — давайте быстрей.

И Шухов тоже никому ни слова не сказал, Татарина не стал дразнить. У всех у них голова ушла в плечи, бушлаты запахнуты, и всем им холодно не так от мороза, как от думки, что и день целый на этом морозе пробыть. — От бабы меня, гражданин начальник, в сорок первом году отставили. На хрупкой сетке рыбкиного скелета не оставив ни чешуйки, ни мясинки, Шухов ещё мял зубами, высасывал скелет — и выплёвывал на стол. Она застыла в один слиток, Шухов её отламывал кусочками. Стрелял Павло из-под леса да на районы ночью налётывал — стал бы он тут горбить! Вышли Шухов с Кильдигсом наверх, слышат — и Сенька сзади по трапу скрипит. На втором этаже стены только начаты кладкой: в три ряда кругом и редко где подняты выше. Теперь только обухом топора тот шлакоблок сбивать да раствор скалывать. Мастерком захватывает Шухов дымящийся раствор — и на то место бросает и запоминает, где прошёл нижний шов (на тот шов серединой верхнего шлакоблока потом угодить). Два ряда как выложим да старые огрехи подровняем, так вовсе гладко пойдёт. И погнал, и погнал наружный ряд к Сеньке навстречу. В ноги их мороз не брал, это главное, а остальное ничто, ни ветерок лёгкий, потягивающий — не могли их мыслей отвлечь от кладки. » Кто работу крепко тянет, тот над соседями тоже вроде бригадира становится. Переставил бригадир: Фетюкова шлакоблоки снизу на подмости кидать, да так поставил, чтоб отдельно считать, сколько он шлакоблоков вскинет, а Алёшку-баптиста — с кавторангом.